Перевод: И. Громова

    Глава 1

    — Томас! — Да, милорд! Лакей Томас почтительно ждал, пока человек за большим письменным столом сортировал банкноты. Солидный стальной ящик, из которого были взяты эти банкноты, был почти полон кредитками самого различного достоинства. — Томас, — рассеянно повторил человек. В глаза бросалась необычайная бледность его лица. — Да, милорд! — Положите эти деньги вон в тот конверт! Да не в тот, бестолковый, а в серый. Он адресован? — Да, милорд. Адресован на имя Любича, Франкфуртен штрассе, 35, Лейпциг. — Запечатайте и отнесите на почту. Пошлите его заказным. А что, Ричард у себя в комнате? — Нет, милорд, он вышел еще час тому назад. Гарри Алсфорд, лорд Челсфорд в восемнадцатом колене, глубоко вздохнул. Это был человек лет тридцати, худощавый и бледный, как все люди, проводящие большую часть своего времени в кабинете. Его иссиня черные волосы еще больше оттеняли нездоровую бледность лица. Библиотека, в которой лорд работал, была огромной комнатой с высоким потолком и галереей, занимавшей три стены, с узкой винтовой лестницей в одном из ее углов. Почти от самого пола и до потолка стены были заставлены книжными полками, и только над большим камином оставалось свободное пространство, где висел прекрасный женский портрет во весь рост, писанный масляными красками. Всякий, кто только знал молодого лорда, ни на минуту не усомнился бы в родственной связи между ним и этой безупречной красоты леди. И вправду, это была его мать: те же тонкие черты лица, темные волосы и огромные черные глаза. Кроме этого портрета в комнате больше не было ни одной картины. Глаза лорда сейчас вновь устремились на портрет матери. Для Гарри Алсфорда весь Челсфордский замок со всей его роскошью и богатством был не более чем рамкой, обрамлением для такого сокровища. Лакей в скромной черной ливрее, с напудренными волосами, снова появился на пороге. — Это все, милорд? — Да, все, — рассеянно отозвался Гарри Алсфорд. Но как только лакей неслышной поступью подошел к двери, он окликнул его снова. — Томас! — Да, милорд. — Я случайно слышал ваш разговор, когда сегодня утром вы с грумом Филлингом проходили под окном и… — Он рассказывал мне о черном аббате. Бледное лицо лорда искривилось гримасой. Упоминание о черном аббате всякий раз заставляло тревожно биться его сердце. Сегодня это было уже во второй раз. — Первый же из состоящих у меня на службе, вздумай он снова заговорить о черном аббате, будет немедленно уволен! Передайте, пожалуйста, это всей прислуге, Томас. Приведение! Боже мой! Вы что, с ума все сошли?.. — Его лицо покраснело, жилы на лбу напряглись, темные глаза под влиянием гнева почти совсем ушли под лоб. — Больше ни слова! Ясно? Это глупая досужая выдумка! Дурацкую шутку о том, что Челсфордский замок заколдован, распустил какой то местный бездельник. А теперь — идите! Нетерпеливым жестом руки он отпустил кланявшегося лакея и углубился в чтение книги в черном кожаном переплете, полученной из Германии сегодня утром.

Страницы: (124) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Художник выковывается именно в этом постоянном странствии между собой и другими, на полдороге от красоты, без которой не может обойтись, к людскому сообществу, из которого не в силах вырваться. Вот почему истинному художнику чуждо высокомерное презрение: он почитает своим долгом понимать, а не осуждать. И если ему приходится принимать чью-то сторону в этом мире, он обязан быть только на стороне общества, где, согласно великому изречению Ницше, царить дано не судьбе, но творцу, будь то рабочий или интеллектуал.
      По той же причине роль писателя неотделима от тяжких человеческих обязанностей. Он, по определению, не может сегодня быть слугою тех, кто делает историю,-- напротив, он на службе у тех, кто ее претерпевает. В противном случае ему грозят одиночество и отлучение от искусства. И всем армиям тирании с их миллионами воинов не под силу будет вырвать его из ада одиночества, даже если -- особенно если -- он согласится идти с ними в ногу. Но зато одного лишь молчания никому не известного узника, обреченного на унижения и пытки где-нибудь на другом конце света, достаточно, чтобы избавить писателя от муки обособленности,-- по крайней мере, каждый раз, как ему удастся среди привилегий, дарованных свободой, вспомнить об этом молчании и сделать его средствами своего искусства всеобщим достоянием.
      Ни один из нас недостаточно велик для такого призвания. Но во всех обстоятельствах своей жизни, безвестный или временно знаменитый, страдающий в кандалах тирании или пока что наделенный свободой слова, писатель может обрести чувство живой солидарности с людьми, которое оправдает его существование -- при том единственном и обязательном условии, что он взвалит на себя, насколько это в его силах, две ноши, составляющие все величие нелегкого его ремесла: служение правде и служение свободе...

Альбер Камю (Albert Camus)   
«Шведские речи»