— Она сирота, — растроганно сказал присяжный поверенный Колинг, питавший слабость к сиротам. Он слыл строгим, сдержанным, рассудительным адвокатом, который обычно предлагал своим клиентам покончить дело миром, считая, что судебные процессы не приносят выгоды.
Если бы даже убитый мог воскреснуть, прийти в контору мистера Колинга и сказать ему: «Я имею полное право привлечь к ответственности мистера Бинкса: он застрелил меня. Как вы думаете, стоит ли мне возбудить иск о возмещении ущерба?», — поверенный ответил бы: «Я в этом не уверен. Ведь можно привести факт в пользу Бинкса: вы обогатились за его счет, так как, по видимому, где то в вашем теле застряла пуля, несомненно, являющаяся собственностью ответчика. Трудно сказать определенно, как на это посмотрит суд. Послушайтесь моего совета — уполномочьте меня на ведение переговоров о сделке».
Но когда речь заходила о сиротах, мистер Колинг становился мягким, как воск. Он получил простое и строгое воспитание. По воскресеньям родители заставляли его читать благочестивые книги о сиротах, о добросердечных шарманщиках и в особенности о набожных девочках, ставших затем миссионерами в Африке и умерших там на руках крещеных туземцев.
— Сирота… — повторил поверенный, громко вздыхая.
— Она осиротела уже десять лет назад, — цинично возразил Вильям Кэткарт.
Мистер Колинг был маленький и лысый. Он любил поспать после обеда. Мистер Кэткарт, наоборот, был высокий, имел пышную шевелюру и не любил спать днем. И ненавидел сирот: из за них всегда происходили споры о родителях, тяжбы о пунктах завещаний, и что хуже всего — переписка с опекунским судом. Кэткарт с удовольствием отгородился бы от них колючей проволокой.
— Такой странной сиротки я никогда не видел, — настаивал он. — По закону она еще считается ребенком, но имеет уже текущий банковский счет в сто тысяч фунтов. Поверьте — я не пролью из за нее ни слезинки.
— Но все же она сирота! — Колинг вытер глаза. Он старался смягчить черствое сердце партнера. — Миссис Тедзерби подарила ей деньги еще при жизни… Тут нет ничего особенного. Если бы я подарил бедняжке шиллинг, фунт или даже тысячу фунтов, в этом не было бы ничего противозаконного или странного.
— Смотря при каких обстоятельствах.
— Миссис Тедзерби была чрезвычайно ленива. И хотя тетки обычно мало симпатизируют племянницам, она любила Диану. Это видно из ее завещания. Она оставила ей все…
— Но так и нечего было оставлять, — перебил его довольный этим обстоятельством Кэткарт.
— Вы смертельно ненавидите сирот! Там ничего не осталось из за того, что она уже давно сделала Диану хозяйкой всего состояния, потому что не хотела обременять себя заботами… Тетка очень ее любила.
— Но миссис Тедзерби не должна была так воспитывать Диану. Еще в шестнадцать у девушки был страстный роман с каким то студентом…
— Студентом теологом! — защищался поверенный. — Не забудьте этого, Кэткарт! Когда девушка дарит свое сердце будущему священнику, дело выступает совсем в ином свете.
... Да, он решился переночевать в
лесу. Подходящие к случаю пословицы прыгали в голове. День да ночь - сутки
прочь. Летом каждый кустик ночевать пустит. Лег - свернулся, встал -
встряхнулся.
В глубоком молчании тишины прозвучал отрывистый, тупой звук, охнуло
эхо, и все стихло. И стало еще тише, чем раньше. Полировщик остановился,
прислушался, лениво махнул рукой и снова побрел, тяжело придавливая сапогами
скользкую хвою. Он мог бы, конечно, лечь просто там, где стоял, но ему все
время казалось, что впереди, шагов за пять - пятнадцать, приготовлено
какое-то место поудобнее. Но это был просто лес - трава, корни, кусты и
кочки.
Он шел, пока не споткнулся, сунувшись на четвереньки, лицом в мелкий
рябинник. Руки его уперлись в мягкое, податливое; ноготь скользнул по
пуговице. Толчок был довольно силен, и полировщик выпрямился скорей, чем
упал, приготовляясь на всякий случай к возражению действием.
Лежащий безмолвствовал. Мало того - он даже не захрапел и не
перевернулся на другой бок, как это принято у порядочных пьяниц, когда их
тревожат.
- Ох, сердце мое! - сказал испуганный полировщик, хватаясь за левый
бок, и стал искать спички. Они у него были раньше, а теперь упорно не
находились...
- Почему же нет спичек? - обиженно спросил полировщик. - А были хорошие
спички, пороховые. Спички, которые в жилетном кармане - и сбегли! Вот покури
теперь тут, кузькина мать, покури!
- Хорошо, - продолжал он после некоторого размышления. - Я,
представьте, иду ночью - и ежели еще в потемках пьяное туловище спящее, то я
без спичек не могу осветить его физиономии! Спишь! Спи, спи, приятель, до
сладостного утра. Где ты, там и я. Жилеточку постелю, пиджачком накроюсь,
чтобы, значит, дух теплый из глотки под мышки шел, а в головы, с вашего
позволенья, пьяное благородие, сунем кустик...
