Оба некоторое время молчали, погруженные в серьезные размышления. Потом он нежно взял ее за руку.
     -- Вы теперь богаты, Сибилла. Вы снова отстроите дом.
     Встанет новое поколение и будет подрастать в солнечных светлых комнатах, поколение, в жилах которого будет течь здоровая кровь, давая ему силу и жизнь... Ах, Сибилла!..
     Он отвернулся.
     -- Да, Дик? -- спросила она и склонилась к нему полная ожидания.
     -- А это все не создаст между нами большой разницы?
     -- Разницы? Я не понимаю вас...
     -- А ваши чувства ко мне не изменятся, когда перед вами откроются все врата жизни?
     -- Что вы знаете о моих чувствах? -- спросила она поддразнивающим тоном, совсем как его прежняя Сибилла.
     Он смутился. Беспомощная улыбка скользнула по его красивому энергичному рту.
     -- Все и ничего, -- медленно ответил он.
     -- Предположим ничего, -- торжествовала Сибилла.
     -- Ладно, значит ничего, -- малодушно согласился он.
     Но вдруг ему пришла счастливая мысль, и его голубые глаза смело блеснули.
     -- Но зато в своих чувствах я гораздо лучше разбираюсь.
     Вы мне разрешите рассказать об этом? Тут она скользнула к нему.
     -- Расскажите пожалуйста -- ласково прошептала она ему в ухо и, полная ожидания, уселась к нему в кресло...

Страницы: (137) :  <<  ... 129130131132133134135136137

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
     - Вам, Таля, восемнадцать лет, а мне... Это, может быть, смешно, что я... ведь я вас знаю всего неделю. А впрочем... Вам никогда не приходило в голову, что теперь земля вертится в сто раз быстрее, и все часы - и все в сто раз, и только поэтому никто не замечает? И вот, понимаете, какой-то один день - или минута... Да, довольно минуты, чтобы вдруг понять, что другой человек для вас...
     Густые, пригнутые вниз тяжестью цветов сиреневые ветки. Под ними вышитая кое-где солнцем тень - в тени - Таля. Ее густые, пригнутые вниз тяжестью каких-то цветов, ресницы.
     У Куковерова уже нет слов, и неизвестно почему - нужно согнуть, сломать сиреневую ветку. Ветка вздрагивает - и вниз летит желто-шелковый Rhopalocera прямо на Талины колени, в теплую ложбину ее пропитанного солнцем и телом платья. Там свивается мучительно-тугим кольцом - и если бы, если бы крикнуть, что ведь завтра - надо умереть!
     Куковеров молчит. Таля:
     - Ну, что же вы? Дальше! Ну?
     Согнутые тяжестью цветов ресницы; одна какая-то точка в уголке ее губ. Спичек нет. Куковеров зажигает папиросу лупой, пальцы дрожат, дрожит нестерпимая для глаза точка сгущенного солнца. И - да, это именно так: уголок губ - там, как сквозь лупу, вся она, все ее девичье, женское - то самое, что...
     - Дальше? Вы хотите, чтобы я сказал, что дальше? Голос - не куковеровский, темный, из-под наваленного вороха. Таля поднимает ресницы, и вот захваченное врасплох его лицо, синие - настежь, вслух обо всем - глаза, пропаханные тюрьмою морщины, волосы как пепел, палец желтый от табаку.
     Это - миг. И Таля - снова у себя в тени ресниц, сирени, нагибается, нагибается еще ниже, тихонько поглаживает шелковую спинку Rhopalocera и говорит ему одно какое-то слово, неслышно.
     Но Куковерову кажется, что он услышал - и у него вдруг так больно толкнулось сердце, будто там не сердце, а живой ребенок...

Замятин Евгений Иванович   
«Рассказ о самом главном»